-- - + ++
— Я не хочу… я правда не хочу. Давай, пожалуйста, вернемся домой…

У нее были яркие голубые глаза, и она смотрела на него с надеждой — Олег, да разве нам такое нужно, да разве ты со мной так поступишь, да разве ты — убийца? Он тоже смотрел — сосредоточенно и холодно. У него глаза были карие, и в них отражался одинокий оранжевый огонек свечи.

— Олег, мы не имеем на это права, — убеждала Кристина. — Мы люди… новые люди, и мы должны задумываться — хоть немного задумываться! — о тех, кто будет жить на этой планете после нас. Мы должны задумываться о своих детях… и еще о внуках, ты понимаешь? Их пока что нет, но они появятся, мы первоисточники, мы… не должны заканчиваться вот так. Олег, пожалуйста…

Тем не менее, она была покорна. Он умел делать так, чтобы люди становились покорными — и поэтому она сидела на краешке холодного алтаря, поэтому она шептала: хватит, перестань, ты-не-должен; но она была неподвижна, она от него не убегала, и он думал: ну да, все верно, ты послужишь первоисточником, ты ни в чем не допустила ошибки. Максимум — тебе не стоило со мной связываться, но я же такой таинственный, такой интересный, что устоять было выше твоих сил…

Он улыбнулся и сел рядом с ней. Она тут же подалась к нему — доверчиво и невероятно нежно, ни на секунду не замолкая; он смутился, а потом сообразил: это испытание. Меня испытывают запахом ее тела, меня испытывают ее голосом, и соприкосновениями наших рук; у нее такие теплые и такие крохотные ладони.

Он криво усмехнулся и поцеловал ее в щеку; он видел в ней океаны и видел великолепные сады, он видел в ней бесконечные пустыни — и видел солнце. Он любил ее… он очень ее любил, и это идеально вписывалось в условия ритуала: принеси мне самое важное. Принеси мне самое драгоценное, что у тебя есть — а взамен…

— Ты мое все… — пробормотал он, и она прижалась к нему, как будто в поисках защиты. — Ты мой мир. И поскольку ты мой мир, ты сегодня умрешь…

Она дернулась. Она не поверила; пламя танцевало на промасленных фитилях, периодически вспыхивая зеленым. Пламя здоровалось: отец, доброй тебе ночи, неужели мы наконец-то соединимся, неужели ты наконец-то меня используешь? Олег наблюдал за ним с явным удовольствием и едва заметно кивал: да… наконец-то. Прямо сейчас.

У него был простуженный хрипловатый голос. Она слушала, замерев; он подумал: это вежливо, какая ты умница; ты высказала мне все, а теперь моя очередь…

Зеленые отблески ложились на его худое лицо, на его тонкие губы и на его шрамы; он по-прежнему улыбался:

— Я знал… еще задолго до того, как научился говорить — я знал, кто я такой. Но мне отказали в помощи — и поэтому ты здесь, ты мое лекарство, ты меня разбудишь… меня — и мою магию. Не сопротивляйся, Тина… это все равно бесполезно.

 

В первом полицейском отделении царил хаос. Виртуальные окна пламенели карминовыми шкалами: полотно не выдерживает, уцелевшие города ходят ходуном, за ночь служба спасения зафиксировала шестнадцать землетрясений, а над Маковым Краем лопнули небеса — и люди были вынуждены активировать спасательный купол, и сидят в нем, как в мыльном пузыре, ожидая спасения. Кошмар, подумал капитан Титов, и ему очень захотелось домой.

— Женя, собирай наших, — скомандовал он, не успев даже заглянуть в рабочий кабинет. — У нас код восемнадцать… курс на Западное Святилище. Я зайду к майору, и потом со свежими новостями — к вам. И еще… — он поймал своего подчиненного за локоть. — Я вам шеи сверну, если вы будете курить в салоне.

По коридору носились перепуганные секретари, в кабинете майора было темно и пусто; майор сидел на подоконнике у подножия лестницы, любовался блеклым золотым сиянием уличных фонарей и пил; капитан Титов на секунду остолбенел, а потом выдавил:

— Разрешите… к вам обратиться?

— Угу, — едва различимо отозвался майор. — Что у тебя, Игорь?

Капитан Титов замялся. Это некорректно, подумал он, это с моей стороны плохо — но по-другому я не умею.

— А у вас?

Майор помедлил.

— А у меня Искристая Гавань, — сказал он. — Мегаполис. Там жила моя дочь, и там… тряхануло по десятибалльной. Дома — в обломки… а выживших нет.

У капитана Титова пересохло во рту. Он подумал: мой-то ребенок тут, недалеко от меня, чтобы в случае беды я успел за ним вернуться. А Искристая Гавань… это полтора дня пути от нашего отделения.

— Она училась, — пояснил майор. — В технологическом колледже. Она говорила: отец, я буду создавать роботов… магия недоступна, магия спит — и в то же время вот магия, ее затянуло под крепежи, она под корпусом, она в камерах и в процессоре, она в параметрах, она… да. — Майор усмехнулся. — Игорь… известно, что код восемнадцать — некромант. И поэтому смерть… поэтому стихийные бедствия. Он зеленый, он себя недооценивает… и недооценивает свой дар. Он дурак, он поплатится, даже если мы его не найдем.

— В каком смысле?

Фонари погасли. Над катерами, готовыми к отлету, нависло блеклое розовое небо — оно пыталось вытащить солнце из океана, а океан почему-то не отпускал.

— В таком… шутка, — неискренне ответил майор. — До свидания, Игорь —  иначе ты опоздаешь.

 

— Чего так долго? — мрачно осведомился Женя, перезапуская двигатели. Ходовая часть катера завыла и застонала, как привидение; Женя потянул штурвал на себя, и под обшивкой пола оглушительно лязгнули стыковочные узлы.

Приблизились пушистые облака и черные пятна выходов. Женя старательно их избегал — если бы с полотном все было в порядке, они вели бы в космос, но полотно разваливалось — и космоса не было.

— Майор был немного не в себе, — поделился капитан Титов. — Или наоборот: немного в себе. Спасибо, что вы не курили.

— Пожалуйста, — пробормотал Женя. — Капитан… через пять минут высадка. Будут какие-нибудь приказы?

Игорь задумался.

Западное Святилище поблескивало на карте — одинокий карминовый огонек; капитан Титов смотрел на него и кусал губы. Некромант… повелитель мертвых. Повелитель демонов, если не повезет; интересно, чем он занимается — и в курсе ли он, что на него охотятся пятеро полицейских?

— Возьмите гранаты, — попросил мужчина. — И винтовки. У меня пока что нет идей, ориентироваться будем на месте… он опасен. Индекс: четыреста восемь, плюс ядовитое излучение… и это у алтаря, а он ведь наверняка ушел. Можно редактировать до ровных пятисот. Как будешь выходить — маякни командованию, пускай оформляют нужные бумаги.

— Угу, — согласился Женя. — Две минуты. Садиться будем на песок.

Артем, Никита и Сергей что-то обсуждали у запертого шлюза; гранат у них было — по три штуки на человека. Капитан Титов сдержанно с ними поздоровался; они заулыбались — насквозь фальшивыми улыбками.

Игорь подошел к иллюминатору. За иллюминатором была пустыня, а в пустыне — пышная зелень оазисов; Западное Святилище — белоснежный замок со шпилями и башнями — высилось над барханами, как надгробие.

 

Воспаленными красными глазами он смотрел на восходящее солнце. Оно выкрасило тучи в карминовый, и оно было отвратительное; он подумал: вот бы накинуть на голову капюшон, вот бы спрятаться от этого палящего света, я не нуждаюсь в нем, я превосходно вижу и в темноте.

Солнце подарило пустыне краски, но ему эти краски были без надобности. Он думал: вот бы все вокруг стало монохромным, к чему эта яркость, к чему это праздничное великолепие; а впрочем, у меня сегодня праздник. Я победил, и я — проснувшаяся магия, во мне живут заклятия и отголоски чужих судеб, а еще…

Во мне живут мертвые. Они ворочаются во сне; они называют меня хозяином, и если я потребую — они покинут свои могилы. Они пойдут за мной — колоссальное неуязвимое войско, они поддержат меня, они обеспечат меня силой; он почему-то всхлипнул и осел на разогретый солнцем рыжий песок.

Ему показалось, что Кристина жива и следит за ним с порога Святилища; он обернулся, а на пороге никого не было. Там радостно — не хуже огоньков на свечных фитилях — танцевали раскаленные белые лучи; солнце продолжало ползти наверх, расталкивая тучи. Он подумал: полчаса, и они станут пушистыми облаками — нет, они станут бесформенными клочьями бесполезного для магии тумана, а мне надо отыскать что-нибудь полезное, что-нибудь питательное — что-нибудь питательное, повторил он сам за собой — и всхлипнул опять.

Магия была прекрасна. И была беспомощна, как ребенок; она умоляла: покорми меня, и он оглядывался по безучастной пустыне, прикидывая: чем? Ей понравилась далекая городская стена; он моргнул — стена была миражом, и магия взвыла: какого Дьявола?

Он поднялся и двинулся к своему катеру. Он запустил двигатели и потянул на себя штурвал; катер словно бы оттолкнулся от рыжего песка и полетел — железная птица у неба в животе.

Ему вспоминалась Кристина — как она встречала его у ворот Университета, как он рассказывал ей о своих мнимых достижениях, а она едва не лопалась от восторга — ну до чего же ты умен! О да, он был умен. И всей душой ненавидел Техногенный Век, ненавидел роботов с их продвинутыми искинами, ненавидел компьютеры и ненавидел, черт возьми, катера; он мечтал о сказке, о чуде, и вот — какое счастье! — он ее получил.

Кристине следовало сказать: ты молодец. Ты храбрый, ты настойчивый, и ты маг — первый за четыре столетия. Но Кристина сказала: я не хочу умирать; она как будто лежала, распластанная, у него под ботинками, и подошвы упирались в ее тошнотворно мягкий живот — мертвецам положено разлагаться… это закон, а я, в отличие от тебя, никогда не нарушала законы.

Он кривился и отворачивался. Мертвая Кристина была ему не интересна; она его пугала, и он бы с удовольствием от нее избавился — если бы знал, как.

 

Выбраться на поверхность было невозможно, и он решил обойти подземные тоннели — поначалу его преследовали неудачи, а потом он вышел к изуродованной станции метро. Он поднялся по уцелевшей лестнице и зафиксировал: вот мой город, нет — вот его руины, а вот океан, а вот луна —  о, я так боялся, что больше не увижу луну, я так боялся, что мне больше не достанется ни единого глотка воздуха, но я дышу — пускай даже искусственными легкими. Я обрабатываю воздух, как информацию: содержание, ой, сколько в нем лишнего, и никак не почистить — я маленький глупый робот; но, кажется, до того, как стать маленьким глупым роботом, я был кем-то еще.

 

Капитан Титов остановился у двери, похлопал по карманам — нитки есть, иглы есть, нормально; Сергей показал ему старомодную бензиновую зажигалку, и он кивнул: хорошо. Авось проклятый дым до моего носа не доберется.

Старому Святилищу до лампочки была жара, и оно сохраняло неизменный холод; приборы показывали -3 по шкале Цельсия. Тот, кто разбудил свою магию, зажег в холле свечи, и они до сих пор освещали мраморные колонны, постаменты со странными глиняными скульптурами и серебряную сеть паутины под сводами потолка.

Сергей курил, заинтригованно изучая скульптуры. Женщины и мужчины, дети и старики стояли на украшенных позолотой камнях, и у них у всех были одинаковые оплавленные лица; кожа, словно потеки воска, словно они вот-вот станут лужей. Отличное зрелище, подумал Сергей, как раз под сигарету — без нее перенести эту гадость мне было бы сложнее.

В ритуальном зале свечи не горели. Не было жертвы, не было никаких следов использования магии — кроме черного пятна под алтарем; дыра в полотне, подумал капитан Титов, выход из мира живых — к тем, кого живые навсегда потеряли.

— Безопасно, — констатировал Сергей. — Ловушек нет. Он бесхитростный… или до него не доходили слухи о полицейских патрулях.

Игорь кивнул:

— Прекрасно, если не доходили.

Нитки путались — бесцветные шерстяные нитки; в Академии убеждали: эта гадость ни на что не реагирует, ей непременно подавай шерсть, и непременно бесцветную. Зашивайте аккуратно — и ни в коем случае не прикасайтесь к черному пятну; капитан Титов зашивал, а Сергей наблюдал за его действиями, нервно щелкая своей бензиновой зажигалкой. Одна осечка, размышлял он, и мы погибнем — а с нами, вероятно, погибнет и этот проклятый замок; не дергайтесь, капитан. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте гребаное ледяное спокойствие — у меня дома жена и дети, и больная мать, и ей необходима моя забота…

Капитан Титов собрал нитки в узел. Пятно исчезло, покалеченная материя медленно, страшно медленно заживала; Сергея скрутил болезненный приступ тошноты. Он подумал: мы в чьей-то утробе, мы гребаные паразиты; покалеченная материя разгладилась и застыла.

Сергей выдохнул и вытащил из помятой пачки новую сигарету.

— Капитан, — предложил он, — вы не будете?..

— Нет, — отмахнулся Игорь. — Спасибо.

 

Мама была занята — на экране ее ноутбука сменялись цифры и позиции, она составляла очередную бесполезную ведомость; она не обратила на Олега внимания, и он заперся у себя в комнате. Он вроде бы хотел спать, но сон все никак не шел; поэтому он просто лежал на пуховых подушках и прикидывал, как ему теперь быть.

Магия предостерегала: ты в опасности. Магия предостерегала из последних сил; она была голодная, а он понятия не имел, как ей помочь. Он поужинал сам, но ей не подходила человеческая еда; а снаружи повсюду было чертово солнце, и он думал: вот бы поскорее полночь. Вот бы звезды, вот бы уличные фонари, вот бы 00:15 на часах; и я стою у ворот кладбища, как на сцене, и пожилой смотритель задает мне вопрос: молодой человек, а какого, собственно, Дьявола вы тут забыли? Я отвечаю: голодного, а ну-ка уйди с дороги — и его размазывает по асфальту, как масло по хлебу: ароматный свежий бутерброд…

Меня вывернет, подумал Олег. Еще секунда — и меня вывернет.

 

Она долго сидела за компьютером; у нее болела спина, а на экране были графики и таблицы, уравнения и алгоритмы — она копалась в них, как в сундуке с сокровищами, и на ее губах цвела торжествующая улыбка. Остывал чай, из жалости принесенный коллегами-студентами, а рядом с чашкой валялся разряженный телефон; кажется, недавно она беседовала с подругой, но подруга заявила, что боится подземных тоннелей и познакомится с Free-8 попозже.

Угу, думала она, перебирая установленные функции. Попозже тебе не с кем будет знакомиться — и некому звонить, потому что я не намерена сдаваться.

Free-8 громоздился в углу — консервная банка с ногами и руками, с крохотной приплюснутой головой и единственным карминовым глазом; он внимательно следил за своей хозяйкой. Она была очень бледная, а еще у нее не было шансов. У нее не было абсолютно никаких шансов.

— Мы не в том положении, — мягко произнесла она, — чтобы откладывать. По крайней мере, я не в том положении. Ну-ка, Free-8, как меня зовут?

— Елизавета Стоцкая, — доложил робот. — Тебе шестнадцать лет. Ты дочь майора Владислава Стоцкого, который находится в первом полицейском отделении Западного Мрака. Моя обязанность — доставить тебя к отцу, в любом виде, даже если ты станешь цифровыми сведениями. Елизавета, — робот окликнул ее потрясающе вежливо, не то, что коллеги-студенты: Лизка, Лиза, Лизок! — Ты хочешь стать цифровыми сведениями?

Он был очаровательным, этот робот, и она подумала: превосходно. Моя цель достигнута, и я не оборвусь, как недописанная кем-то книга. Моя болезнь меня не оборвет.

Она улыбнулась:

— Я хочу стать тобой. Потому что если я стану тобой, я буду жить вечно.

 

Его магия была — космос, и он падал, натыкаясь на звезды и разбиваясь о луны; он уклонялся от астероидов и погружался в туманности, а космос гудел — размеренно гудел миллиардами человеческих голосов.

Приходи поскорее. Ты мой воздух. Ты мое все. Ты мой самый любимый — ты моя самая любимая.

Включите, пожалуйста, кто-нибудь свет. Я боюсь темноты, а под землей неуютно и тесно. Что высекли на моем надгробии? Почему такая глупая эпитафия? Я не умер, я здесь, я вот он — я наблюдаю за вами из черных пятен, я — суть незашитого разлома, и вы можете меня выпустить. Правда, если вы это сделаете, я буду вашим слугой, я буду вашим верным слугой; но это ведь не минус, вам не помешает слуга, тем более — способный разорвать на кусочки тех, кто вынуждает вас испытывать ненависть.

Я-тебя-ненавижу. Я-тебя-ненавижу. Я-тебя-ненавижу.

Я тебя люблю, ты меня спас — или ты меня спасла. Я буду с тобой. До последнего. Я буду с тобой — в этом мире и в следующем, и после него, — я тебе клянусь.

Пожалуйста, подумал Олег, пожалуйста, замолчите — я не вынесу, для меня это непомерно тяжело. Вы мертвые — вам не положено ненавидеть и не положено любить, вам положено спать — так спите и смотрите свои сны, как фильмы, и не лезьте в мою голову, это моя голова, и она вам не принадлежит.

Ты уверен? — уточняла его магия. И напоминала: я голодная, покорми…

Он очнулся у ворот кладбища. Он подумал о свежих бутербродах — но асфальт у него под ботинками был чистый и сухой. Кладбище никак не охранялось; его магия выбрала самый подходящий момент, и распахнутые ворота словно бы скалились жизнерадостной улыбкой: ну же, входи, юный некромант, не стесняйся, без тебя у моих жителей было так мало развлечений, а с тобой будет наконец-то по горло — ты ведь не подведешь?

Он сглотнул. В детстве он иррационально боялся кладбищ — или нет, вернее: он думал, что боится их иррационально. Мама объясняла: мертвые ни о чем не жалеют и ни на кого не злятся, их, по сути, вообще нет в этих могилах, там сохранились разве что пылинки — погибший человек постепенно исчезает, а они покоятся под этой землей вот уже сорок лет, и за сорок лет…

Угу, сказал себе Олег. Они покоятся. Еще как — и стелется, и стелется, и стелется хриплое хищное бормотание над коваными оградами и деревянными крестами: освободи, некромант… выпусти. Позволь еще раз полюбоваться ночными небесами — или тебе жалко?..

Там черные пятна, оправдывался он. Там выходы. С тех пор, как вы умерли, наш с вами общий дом необратимо изменился — и, говорят, его подтачивала магия, а ведь многие из вас владели магией наравне со мной, вы были некромантами и заклинателями, вы были несоизмеримо талантливее и ярче нынешних моих сородичей-людей.

Глупенький, шепнули ему погибшие. Глупенький, а ты заглядывал в эти пятна, а ты заглядывал в эти выходы — мы стоим за ними, мы их привратники и одновременно узники. Ты включи воображение — и представь, что тебя нарисовали гуашью на бумаге, ты картинка, ты валяешься на какой-нибудь полке и покрываешься пылью, выцветаешь, выгораешь, тускнеешь… точно так же и с нашим миром. Его создали не всерьез, и мы в нем банально не поместились.

Олег шел по кладбищу, прислушиваясь и наслаждаясь. Ну вот, обезоруживающе улыбнулась его магия. Ну вот, а ты беспокоился, а ты отнекивался — не пойдем, и хоть разорвись… они хорошие. Они искренние и честные — они куда честнее живых.

И они действительно будут тебе служить, если ты не откажешь им в этом праве. Они будут твоими друзьями и последователями, твоими верными воинами, твоими учителями… ты, главное, не тормози. Дело за малым — они рядом с тобой, тебе достаточно их позвать — и они появятся…

Мы первоисточники, бормотала Кристина. Их-пока-нет.

Черные пятна были — тени за спинами у звезд. Олег зажмурился, и магия подсказала ему: подними руки — ладонями вверх, умница, — и выпрямься, ты же некромант, а не куча мусора. Отпусти меня, и я полечу — я полечу, как эхо твоего голоса, и мы вывернем кладбище наизнанку, мы будем эпицентром заклятия — повторяй за мной…

Он повторял; он был человеком — и одновременно уже не был, и собственное тело показалось ему тюрьмой, показалось ему… могилой, из которой надо непременно вылезти.

— …и отныне… я рассвет и закат, — цитировал он, — я океан и пустыня, я — ваш повелитель, ваш хозяин, ваш господин…

И еще я был прав, отрешенно подумал Олег. В день, когда я сделал человека подарком заброшенному святилищу… я был прав.

 

— Госпожа Руднева? Меня зовут Игорь, капитан Игорь Титов, — он показал ей свое удостоверение. — Госпожа Руднева, я хотел бы кое-что обсудить с вашим сыном.

— Его нет, — негромко ответила женщина.

У нее были воспаленные измученные глаза. Она предложила капитану Титову осмотреть ее дом, и он осмотрел — захламленные пыльные комнаты, горы немытой посуды, и повсюду — нитки для вышивания, белые или бежевые ткани, цветные схемы — красиво получится, если госпожа Руднева за них все-таки возьмется…

— Когда он был дома в последний раз? — поинтересовался Игорь.

Женщина задумалась.

— Позавчера, кажется… или вчера. Понимаете, у меня отчет, а у него лекции, и мы оба заняты, мы даже толком не разговариваем…

Прекрасно, подумал он и кивнул: да, я понимаю. У меня такая обязанность: понимать.

На каминной полке стояли фотографии — госпожа Руднева и высокий худой мужчина, вероятно, ее муж. Они вдвоем в парке аттракционов, они в ресторане, они у океанского побережья. Но детских фотографий не было, как если бы эта женщина не любила своего сына, как если бы она считала его обузой — или как если бы она в нем разочаровалась.

— Сообщите нам, когда… если он вернется. И спасибо за помощь следствию, — поблагодарил капитан Титов.

Женщина помедлила. Женщина замялась, а потом поймала полицейского за манжету рукава:

— Погодите… в чем его подозревают?

 

Это был какой-то особенный мир — или нет, какой-то обособленный; его спутники двигались беззвучно, его спутники рассказывали ему о своих жизнях, о том, как познавали и как учились управлять магией; они укоризненно качали раздутыми жуткими головами: ты, повелитель, танцуешь под ее дудку. Она играет какую-то свою партию, а ты стараешься не допустить резонанса — но, поверь, этот резонанс тебе необходим. Ты должен быть выше, быть искуснее, быть больше — затмить собой закаты и рассветы, о которых ты упоминал, затмить собой пустыню и обитаемые города. Кстати о городах: ты не будешь против, если…

Он был слепым, а они были его поводырями. Они вели его — сквозь ослепительные краски, опять — мимо звезд и мимо астероидов, погружаясь в туманности и выныривая, чтобы мимолетно вдохнуть. Они дышали хрипло и жадно — дышали едва-едва восстановленными легкими, не живые и не мертвые — они были вне этих дурацких понятий.

Не быть, размышлял Олег, пока они устраивали шумные праздники и допоздна бегали по улицам, раздобывая мясо и вино. Ни тем, ни другим — потому что превосходишь то и другое.

Он пил и ел, и на душе у него было невероятно светло. Он как будто зафиксировал там бесконечное весеннее утро — и поселился в нем, напрочь забыв о всяких там Университетах и о всяких там родителях. Но, кстати об этом…

Один из его учителей был до странности на него похож. Худой и высокий, он сидел по правую руку от своего создателя — и периодически грустно поглядывал на запад; поглядывал туда, откуда они ушли.

 

Артем сидел в обитом кожей кресле, как на иголках; ему не нравился этот дом. Ему не нравилась комната предполагаемого некроманта, ему в целом не нравилась история, в которую он ввязался; он бы немедленно сбежал из команды капитана Титова, если бы у него был выбор. Женщина — красивая, но угрюмая женщина лет сорока пяти, госпожа Инна Руднева, — беседовала с капитаном Титовым о своем ребенке; он задавал ей вопросы, а она кусала губы и хмурилась; у нее были короткие иссиня-черные волосы без малейшего намека на седину.

— Он с раннего детства… мечтал о магии. Я покупала ему игрушечных солдатиков — таких, знаете, из пластика, в темноте нечаянно на них наступишь — раздавишь… А он их выстраивал — насколько хватало, вот здесь, в углу, и хвастался: мама, это мое непобедимое войско, непобедимое, потому что мертвое, кто же одолеет мертвых…

Цепочка выстраивалась медленно и мучительно. Госпожу Кристину Полякову никто не видел с позавчерашнего полудня; она была девушкой господина Олега Руднева. Какая неудача, думал капитан Титов, какое печальное совпадение; вот бы отыскать этого гребаного некроманта, вот бы как следует его допросить, вот бы не казнить его сразу — а казнить понемногу, заставить мучиться, заставить расплатиться; стоп, тут же одергивал он себя. Я полицейский, и мне нужно… мне нужно быть беспристрастным.

— Я пыталась объяснить ему… так, чтобы он понял. Я пыталась объяснить, что мертвых нельзя тревожить, что они отдыхают, они устали, что им не до нас. Он обижался… он ревел, он говорил: ты плохая, ты дура, ты во всем ошибаешься… потом он остепенился. Как и все, это же нормально — вот вы, капитан, вы в детстве не тянулись к своему настоящему «я», к тому, что у вас отобрали, что могло бы сделать вас великим? Вам не чудилось, что вы неполноценный, что вы осколок, что вы… как бы это сказать… чашка, вас уронили, а поднимать и склеивать не спешат?

— Поднимать и склеивать запрещено, — отозвался Игорь. — Естественно, меня тянуло, но мои родители совладали с этой тягой.

— А я создавала големов, — очень тихо призналась госпожа Руднева. — Когда была еще девочкой… и играла в песочнице. Я думаю, он это унаследовал… унаследовал мою непокорность.

Нам пора, подумал капитан Титов. Мы опаздываем. У меня такое чувство, что мы опаздываем — но я продолжаю сидеть и вникать в причуды господина Олега Руднева, и мне вспоминается, как я был огнем, как я угасал и как я загорался — и как во мне это убили, и как до меня дошло, что я ненавижу запах дыма. Любого дыма, не только сигаретного.

У Артема под мочкой уха поблескивала полицейская клипса. Он был сейчас приемником, он отслеживал сигналы — и в затянувшейся глухой тишине выдал:

— Капитан, телевизор. Утренние новости… тридцать шестой канал.

 

Робот шел мимо развороченных кладбищ и мимо развороченных городов. У него было ужасное настроение; а что, размышлял он, если я иду напрасно, если Западным Мраком тоже завладели мертвые, если они шастают под городскими стенами, охраняя захваченную территорию? Что, если я несу Елизавету Стоцкую — в виде цифровой информации — к  смерти, что, если я облажался, и моя миссия не будет выполнена?

Он шел, и черный песок поскрипывал под его железными стопами. Пустыня вздрагивала и стонала, пустыня расслаивалась и делилась: в ней было как минимум два обитаемых измерения. В одном жили дикие племена в своих неказистых каменных крепостях и еще кочевники — а в другом жил человек, владеющий магией, и этот человек видел не то, что происходило в реальности — а то, что ему хотелось видеть.

Елизавета Стоцкая сказала, что было бы неплохо ему помочь, но робот не согласился. Таким не помогают, возразил он. Такие не принимают помощь.

 

— …и огромные человеческие жертвы.

Лицо у госпожи Рудневой было белое, как сметана. Молоденькая ведущая говорила «неизвестный маг» — и говорила, что «полиция отмалчивается»; Игорь слушал ее бесстрастно, а его спутник хлопал себя по карманам в поисках сигарет.

— Он идет по миру, уничтожая все на своем пути, скармливая своим солдатам жителей захваченных городов и расшатывая полотно — отсюда наводнения и смерчи, отсюда кислотные дожди, отсюда аварии на промышленных очистных сооружениях и аварии с выбросом биологически опасных веществ. А тем временем на юге…

Капитан Титов отобрал у госпожи Рудневой пульт и выключил телевизор. Она посмотрела на него с отчаянием:

— Капитан, а может… может ли быть, что вы не правы, и все это делает не Олег?

— Капитан, я покурю? — невозмутимо вмешался Артем.

Игорь тяжело вздохнул.

— Покури, — согласился он. — И… нет, госпожа Руднева. Не может… извините.

 

Они были Смертью, Болезнью, Голодом и Войной; по крайней мере, так думала его магия. Он спал, и она рисовала для него сны: посмотри, мы с тобой скитаемся по черной пустыне; тут раньше были сады и фонтаны, тут были переполненные людьми площади, соборы и замки. Они были, пока была я; а потом от меня отреклись, меня выбросили — и все это умерло, и все это вычеркнули из летописей. Посмотри: тут жили принцессы и принцы, тут жили королевы и короли; золото лилось рекой, никто ни в чем не нуждался, и праздники сменялись праздниками — вот прямо как у тебя и у твоих воинов…

Он пил вино и ел мясо. Он смеялся, он с кем-то разговаривал, он шутил, он любовался чудесным сентябрьским полнолунием; но это был он-после-ритуала. А он-до-ритуала так и болтался в космосе, разбиваясь о горячие звезды — пока, после очередного падения, не попал в церковь.

Церковь была заброшенная, вся в паутине и вся в пепле; скамейки были опрокинуты, а под ботинками у Олега скрипело битое цветное стекло.

Она сидела возле органа, она — не имеющая облика, одетая в простое белое платье. Она сидела и плакала, а ему почему-то стало невыносимо больно, и он попросил:

— Не надо.

— Люди от меня отреклись! — безысходно повторила она. — Люди меня выбросили!

Она была — не женщина и не девочка. Она была — что-то, принявшее подобные очертания; он опустился на пол у ее ног, и она посмотрела на него — блестящими алыми глазами.

В ней было что-то от Кристины и было что-то от его матери. Она была как будто соткана из тумана, и она пыталась наполнить себя красками: волосы медные, а на щеках болезненный румянец. На воротнике платья голубая вышивка, а на рукавах — зеленая; ей было интересно, как на ее внешность отреагирует Олег. Она следила за ним, не отрываясь; ее нежно-розовые губы растянулись в улыбке.

— Ты — моя магия? — спросил он.

У нее были темные витые рога, и от нее пахло кладбищем.

— Я — твоя магия… не совсем, но в принципе — да. Я была в начале и буду в конце — это твоя заслуга, и я бесконечно благодарна. Если бы ты не разбудил меня… если бы не ты…

Ее улыбка померкла, она всхлипнула и неуклюже вытерлась рукавом.

— Ты открылся мне, — сказала она. — Ты не струсил. Каким-то образом — ты все обо мне знал… хочешь, теперь я помогу тебе проснуться? Ты ведь спишь. Ты в курсе, что тебя называют Людоедом? Что я превратила тебя в убийцу, и что вместо вина у тебя в кубке человеческая кровь? Ты в курсе, чье именно мясо подают тебе твои отважные воины — и чье именно мясо ты с таким аппетитом ешь?

Он сглотнул.

— Ты проснешься, — добавила она, — и пойдешь к Западному Святилищу. Ты пойдешь домой… Запомни, пожалуйста — это важно.

 

Первым они похоронили Никиту. Это почти не было грустно, потому что на фоне миллионов смертей вокруг его смерть выглядела нелепо — он давно, как выяснилось, болел, просто никому не рассказывал — боялся, что уволят.

Вторым они похоронили Женю — в заколоченном гробу, потому что, во-первых, его размазало в кашу, а во-вторых, он так и рвался присоединиться к армии господина Руднева — и без разницы, в каком виде. Эти похороны дались капитану Титову гораздо тяжелее; он стоял у свежего деревянного креста и курил, и Сергей косился на него с удивлением: какого, мол, Дьявола?

Терять нечего, думал капитан Титов. Над нами больше нет неба, над нами нет солнца и нет луны, и своим огнем я никому не помешаю, никого не убью — всех, кого было можно убить, взял на себя уважаемый господин Руднев.

…Кстати, госпожу Рудневу они похоронили тоже. Госпожа Руднева повесилась, и капитан Титов долго упражнялся в догадливости: почему? Ведь ее ребенок был ей без надобности. Она могла отстраниться, могла отмахнуться: я не я и ни в чем не виновата, но все-таки не выдержала — как это получилось?

На мужчину давило колоссальное черное пятно высоко вверху. Это пятно было уже никак не зашить, оно умножалось и умножалось, оно впитывало континенты и океаны, оно урезало обитаемый мир до крохотного кусочка: пустыня, Западный Мрак и Западное Святилище. Полное отсутствие связи, полное отсутствие техники. Безучастное мертвое электричество, и — в первом полицейском отделении — свечи на столах, чтобы зачем-то — бессмысленно — подшивать к по-прежнему не закрытым делам какие-нибудь бумаги.

Люди выходили на улицы и собирались — молчаливыми компаниями в парках; устраивались на лавочках или на траве и ждали своей участи. Капитан Титов избегал таких собраний, они его пугали; женщины и мужчины, дети и старики были похожи на бескрылых птиц.

Напоследок он похоронил свою дочь — в ее тринадцатый день рождения. И ушел, прихватив пачку сигарет, бензиновую зажигалку и гранату.

 

Он очнулся посреди праздника — должно быть, она хотела, чтобы это случилось так. Он очнулся и сообразил, что с удовольствием жует человечину, а на него с одобрением таращатся несколько тысяч мертвых остекленевших глаз.

И тогда он их отпустил. Это обошлось ему дорого, но он их отпустил — своих отважных воинов и своих учителей; они ушли, не упрекнув его ни единым словом.

Он помнил, что надо идти в Западное Святилище, и помнил, что это важно. Он помнил, как его магия (или вовсе не его магия) сидела у органа, а еще помнил запах кладбища, и как скрипело у него под ботинками цветное битое стекло — витражи…

Он встал и с горем пополам сориентировался; ему было трудно без поводырей. У него под ботинками скрипел странный голубоватый песок: ну точно, подумал он, я же родился в пустыне.

Не было ни ветра, ни света, и он великолепно вписывался в этот пустой мир. Он заполнял его собой, он был огромным и был невероятно глубоким, он вмещал в себя все тот же недружелюбный космос и церковь — и вмещал в себя миллиарды жизней; в нем — как тень или как эхо — по-прежнему были живы все те, кого он убил.

Она доверила мне их нести, отрешенно подумал он, и я должен с этим справиться. Я убивал их, потому что мир вспучивался и лопался, потому что возникали черные пятна, потому что им — так или иначе — предстояло умереть; и теперь я — съемный носитель, их просто надо меня скопировать. И она это сделает, она перенесет их куда-нибудь, где магия не будет пороком; я их спасу. Я думал, что все происходящее не имеет смысла, но теперь-то я знаю — и я готов…

Натянуто улыбалась Кристина: ладно, Олег, здесь мы с тобой все равно бы ничего не успели. Ты принес меня в жертву — и этим сохранил; ты поступил так ради собственной гордости, или ради алчности, или ради чего-нибудь еще — но ты как будто чуял неотвратимую беду, и ты был моим единственным шансом от нее сбежать.

…проходили дни. Где-то вдалеке продолжали умирать люди — и  эти люди притягивались к нему, как железо к магниту, а он горбился и горбился под их весом.

…проходили месяцы. Он ощущал время, как ощущают перемену погоды: вот поздний вечер, а вот рассвет. Картинка не меняется, и я очень этому рад: я прекрасно вижу и в темноте.

В какой-то момент он упал, попробовал подняться и не сумел. И сказал себе: ничего, если так, я буду ползти — и действительно пополз, потому что его упрямство было сильнее его усталости.

А потом он встретил в пустыне робота. Он подумал, что это галлюцинация, и не обратил на нее внимания, пока робот не подошел к нему вплотную и не сообщил:

— У меня есть вода и еда… И убежище, и я буду не против, если вы ко мне присоединитесь.

Он со мной разговаривает, флегматично подумал Олег. Он со мной разговаривает, как будто я человек и как будто я его понимаю; он улыбнулся и присмотрелся к своему внезапному собеседнику получше.

— Эй, консервная банка… ты чего тут?

— Мне надо к папе, — немедленно признался робот. — Я под землей и не могу выбраться, но мне надо к папе.

— Тогда расходимся, — предложил Олег. — Потому что и мне… кое-куда надо.

И он пополз дальше, а робот с упреком заявлял ему вслед, что он измотан и что ему требуется отдых, что если он не поест, его непременно доконает голод; Олег рассмеялся и мысленно возразил: да ну, какие глупости, Голод — это я сам…

Робот был ниточкой, а ниточка вела в тоннели под Искристой Гаванью. Там лежала на сырой земле неизлечимо больная девушка, и под лопаткой у девушки был окровавленный, абы как вмонтированный разъем; а из разъема торчала флешка.

…Ты гений, подумал Олег и продолжил путь, потому что боялся опоздать.

Он полз, полз и полз, а потом все-таки нашел в себе силы оторваться от песка и выпрямиться. Кто-то зажег свечи у порога Западного Святилища, и на белоснежных ступеньках танцевало теплое оранжевое сияние.

 

Игорь спал и видел сны — о своей дочери и о своем напарнике Жене, и еще почему-то о госпоже Рудневой, которая убеждала: я пыталась объяснить ему… объяснить, что мертвых нельзя тревожить. Нельзя тревожить, упрекал себя Игорь — и красочно воображал, как Женя щелкает колесиком бензиновой зажигалки, потому что испытывает желание покурить…

У Игоря больше не было сигарет, но его это не заботило. Давай, думал он, иди ко мне — и снова, и снова, и снова зажигал свечи, пока пламя не соблазнило, наконец, желаемого мотылька.

Господина Руднева шатало, и он еле-еле дотащил себя до входа в ритуальный зал. Он с кем-то говорил, с кем-то невидимым и, скорее всего, воображаемым: да, Кристина, я уже рядом… что ты говоришь? Какая опасность?

— Такая, — неожиданно для себя отозвался Игорь.

Господин Руднев обернулся. У него были иссиня-черные волосы — длинные и такие неопрятные, что Игорю захотелось их вырвать.

— А-а-а, — улыбнулся господин Руднев, — это вы.

— Это я, — согласился мужчина. — Я долго тебя ждал.

У некроманта были безучастные карие глаза — как пуговки на лице у тряпичной куклы.

— Я ему скажу, ладно? — негромко уточнил он. — Это же твой отец… который по тебе скучает. — Он посмотрел на Игоря более-менее осмысленно и сказал: — Господин Титов… я своего рода посланник от вашей дочери. Она волнуется, она говорит, я должен объяснить: если я убью вас, вы будете спасены, вы перейдете из этого мира в… как бы соседний. Прости, — господин Руднев отвлекся и опять обернулся — через левое плечо на дверь. — Он, кажется, не понимает. Он злится, а людям, которые злятся, не свойственно понимать. Да, хорошо, сдаваться я не буду… господин Титов, я — флешка с колоссальным объемом информации. Ваша дочь… ваши родители… ваш напарник Евгений… будут жить во мне, пока их не перезапишут на отдельные носители. И вы… как и они… будете жить, если пойдете со мной.

Бред, непреклонно подумал Игорь. Он сумасшедший. Все маги сумасшедшие; вот, о чем предупреждал меня майор Стоцкий: он себя недооценивает — и он поплатится…

Игорь осторожно погладил чеку гранаты. Его задание было: найти и уничтожить господина Олега Руднева. Господин Руднев стоял у входа в ритуальный зал Западного Святилища, где он однажды принес человека в жертву неизвестному богу, и виновато улыбался: ну что же вы, господин Титов? Что же вы?

Я не поддамся на эти нелепые провокации, подумал Игорь. У меня была семья, и я был счастлив; а потом я все потерял и оказался в этом гребаном холле, и у меня есть ровно одна граната — и я надеюсь, ее достаточно, потому что если нет…

— Господин Титов, — окликнул его некромант. — Нас окружает апокалипсис. Он ничего не знает о жалости и о совести. У него свои методы, а вы маленький слабый человек, и вы на его пути — последняя преграда. Неужели вы думаете, что он с вами не совладает?

— А мне все равно, — честно ответил Игорь. — Слышишь меня, нечисть? Мне все равно.

Господин Руднев помедлил.

— Я слышу, — мягко произнес он. — А вот вы меня не слышите. Я говорю: ваша дочь со мной. Вашу дочь скопируют и перезапишут. Она будет точно такой же, она будет…

— Заткнись, — в тон ему, очень-очень мягко, попросил Игорь. — Затихни. Моя дочь — не цифровое понятие, она человек — и по твоей вине она погибла. Она погибла, потому что ты, забери тебя Дьявол, не мог отказаться от своей магии, не мог взять себя в свои гребаные руки, не мог… боже, — простонал он, — я так тебя ненавижу.

Некромант кивнул:

— Это правильно. Я это заслужил.

В холле тоже повсюду были свечи — под колоннами и под стенами, сотни уютных золотых огоньков, нашептывающих: ты дома, и ты в порядке. Все в порядке, кроме вот этого человека у дверей: он и не человек вовсе, он нечто из ряда вон, он, может быть, и не обманывает тебя — он ведь маг. И ты — полюбуйся на себя, Игорь! — ты колеблешься, ты предполагаешь: а что, если мой ребенок и правда с ним? Что, если он спасет ее — и спасет меня, и мы будем вместе, как были до этого кошмара?..

Он стиснул гранату в кулаке. Всего-то и нужно было — выдернуть чеку и бросить, но ему — будь он проклят! — не хватило на это сил.

 

Кристина сидела на краешке холодного алтаря. Он потянулся к ней — поцеловать, обнять, вспомнить, что такое прикосновение — и ощутил под кончиками пальцев размеренное тепло ее кожи.

2
Войдите или зарегистрируйтесь с помощью: 
28 Комментарий
старее
новее
Inline Feedbacks
Посмотреть все комментарии

Текущие конкурсы

"КОНЕЦ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА"

Дни
Часы
Минуты
Конкурс завершен!
Результаты и списки победителей тут

Последние новости конкурсов

Последние комментарии

Больше комментариев доступно в расширенном списке

Последние сообщения форума

  • Алёна в теме Просто поговорим
    2021-01-26 17:55:54
    Кому скучно, приходите пока на Астра Блиц. В четверг ночью тему объявят. Там прикольно.
  • Мерей (Михаил Помельников) в теме Просто поговорим
    2021-01-26 15:16:41
    Елена Бушаева сказал(а) А на Пролёте принимают только фентези, а у меня фантастика типа( Там принимают все! Кроме…
  • Елена Бушаева в теме Просто поговорим
    2021-01-26 13:20:17
    Как опытный практикующий зомби скажу, что всегда лучше дождаться официальных похорон.
  • Николай Кадыков в теме Просто поговорим
    2021-01-26 10:45:01
    Может, пора закапать стюардессу?
  • Alpaka в теме Просто поговорим
    2021-01-26 10:30:31
    Мерей (Михаил Помельников) сказал(а) Предлагаю создать петицию об анонсе нового конкурса!)) Подписываюсь! Дайте…

случайные рассказы конкурса «Конец человечества»

Поддержать портал

Отправить донат можно через форму на этой странице. Все меценаты попадают на страницу с благодарностями

Авторизация
*
*
Войдите или зарегистрируйтесь с помощью: 
Генерация пароля